Аннотация

Шесть экспертов собрались для обсуждения сложной темы: что именно мотивирует человека, применяющего насилие, обратиться за помощью к специалисту?

Мы выделили несколько ключевых источников и механизмов зарождения этой мотивации: от внешнего давления реальности и внутреннего напряжения до роли консультанта как финального звена.

Ключевые слова: мотивация, норма, созависимость, насилие, норма, самоуважение, достоинство.

Мотивация в работе с насилием у людей возникает на основе жалоб окружения и собственных переживаний по поводу содеянного.

Сам по себе человек может уживаться с совершенным насилием — для него нет явного перепада между тем, что нормально, а что - ещё нет. Внутренний конфликт, благодаря особым усилиям психики, сглаживается и оправдывается множеством «потому, что». Например: «а не надо мне было говорить гадости!». Или: «она совершенно не занимается образованием детей и погружена в смартфон!».

И только в разговоре со специалистом, психологом, психотерапевтом,  мысль о, например, несправедливости может получить поддержку. Поддерживается, собственно, раскрытие того, как психика оправдывает насилие, не называя его таковым и выстраивая не противоречивую логику произошедшего. Цель самооправдания: защитить психику от неприятного и болезненного признания опасности  применения насилия в первую очередь для самого восприятия.

Меня интересует вот что: почему без внешнего воздействия мало кто обращается к специалистам? Почему нет собственного понимания, что насилие — это ненормально, и с этим нужно что-то делать?

Чаще всего без внешнего давления обращаются матери и, в целом, люди знакомые с психотерапией и консультированием, а также имеющие некоторый опыт рефлексии на эту тему. Они знают свой цикл: возмущение — раздражение — взрыв. И только потом, после того, как взорвались, накричали, ударили партнера или ребенка, — наступает успокоение, на некоторое время разрядка. Самое главное, что люди самостоятельно обращающиеся за помощью, имеют опыт размышления, выдержки в принятии своей теневой стороны психики. Опыт принятия собственной тени и удерживания всей позитивной конструкции «Я» от уничтожения его критикой, отвержением и наказанием.

В первом разговоре со специалистом у обидчика, может, и должна начать появляться внутренняя мотивация — от понимания разрыва между тем, что произошло, и тем, что считается нормой. Если его внутренняя норма совпадает с событием насилия, зазора нет. Обидчик не видит проблемы. Был ли он сам свидетелем, объектом или автором домашнего насилия когда-то, этого достаточно для того, чтобы воспринимать и оценивать своё поведение как «норму». Еще нет размышления: «Вот я сделал это, и это было насилие. А я выпал куда-то от нормы? Я вообще ушел в сторону насилия?».

В разговоре, если обидчик автолюбитель, мы начинаем подсвечивать или просто поддерживать опыт его собственного страдания. Иногда уместен пример: «Вас «подрезали» на дороге (опасно и резко обогнали с угрозой ДТП) , вы же понимаете, насколько это несправедливо?»
И часто на таких «боковых» темах человек приходит к пониманию: то, что сделал он, — тоже ненормально, опасно, разрушает отношения и чувство безопасности вашего партнера или ребенка.

Словом «насилие» обидчик может еще не пользоваться. Он использует другие слова для описания своих действий. И только со временем, когда само обсуждение темы страдания и насилия будет нормализовано и принято без угрозы «Я», мы можем порассуждать: «А почему люди, применившие насилие (ты) не называешь это насилием?».

Благодаря таким кругам по воде, помогающим справиться с внутренней паникой клиента, начинается внутреннее размышление: «А правда, почему я это так не называю? Наверное, потому что ко мне или при мне применяли насилие, и никто это слово не использовал».

Тогда и начинает расти зазор в восприятии и оценке своего поведения, как насильственного и далекого от безопасного и желаемого. Разница между тем, что произошло, и тем, что нормально, становиться приобретением и достижением этого этапа консультирования.

Тут мои мысли перекликаются с мыслями Максима. Я тоже наблюдаю: первая мотивация — основная, по крайней мере озвученная клиентом — возникает из-за требований реальности, то есть, из-за жалоб потерпевших и неодобрения окружающих.
Когда-то ведь с этой реальностью придётся столкнуться? Но не каждый человек способен её воспринять: столкновение может быть слишком болезненным. Неудовольствие от встречи с чем-то нехорошим в себе — нарциссическая боль, удар по ощущению «хорошести». Человеку не хочется видеть свои несовершенства, особенно такие страшные. А свой нарциссизм, если он хрупкий, он защищает всеми правдами и особенно неправдами.

Обидчик получает от мира плохую обратную связь и ранится. И хочет восстановить свое самоуважение. Если реальность требует достаточно настойчиво, у него может возникнуть, возможно бессознательно, мысль: «Защититься больше не получается. Нужна помощь».
Первое внешнее условие мотивации — требование другого, желание другого.
Но если заглянуть ещё глубже: чтобы появилась мотивация обратиться, должно возникнуть очень сильное внутреннее напряжение. Неудовольствие от себя самого вслед за внешним требованием, и вот оно становится стартовым топливом для обращения за помощью.

Лично я не верю, что человек от природы деструктивен. Думаю, в нём заложено био-социальное стремление нравиться и быть хорошим. Если это так, то это стремление тоже направит обидчика к помощи. Снаружи и внутри требование «будь хорошим».
Есть ещё природная потребность устанавливать связь с другими. А если другие отвергают, ругают — приходится что-то менять, чтобы тебя принимали, любили, одобряли. Без этого человеку плохо. Без одобрения группы психика не справляется. Серотонин-то нужен.

Как только человек наталкивается на идею, что с собственным насилием можно работать, все эти предпосылки могут соединиться.
И финальным актом в мотивировании становится фигура консультанта и предварительная фантазия о нём: есть подходящий объект, в который можно поместить неудовольствие, напряжение — всё это. И получить помощь. А наградой будет разрядка, принятие близких, одобрение и восстановление внутреннего ощущения хорошести — то есть здорового нарциссизма.

Я бы хотела поддержать то, что сказали Максим и Дина.

Иногда автор насилия замечает последствия своих действий со стороны: его дети начали вести себя насильственно. И вот через их поведение мы приходим к мысли, что родительский пример значит очень много. Хочешь изменить поведение детей — изменись сам.

То есть дети выносят в видимость клиента то, чего он в себе не видит.

И ещё я хотела сказать о профилактических встречах. О тех, кто к тебе ещё не обратился, но уже задумался.

Я веду такие мастер-классы. Предлагаю людям обратиться к теме насилия — и по той же матрице воспоминаний вспомнить: где они были авторами, где пострадавшими, где свидетелями насилия. В детстве, во взрослом возрасте. То есть я погружаю людей в тему, актуализирую их воспоминания, их опыт. Это неприятный опыт, но именно он помогает развить чувствительность к насилию и отказаться от него в будущем.

И часто после этого люди ко мне обращаются как к специалисту. Сам разговор об этом уже что-то меняет.

Могут прийти те, кто хочет поговорить о своей пострадавшей части, о своем опыте потерпевшего. Но приходят и те, кто хочет поговорить о себе как об авторе насилия.

Сама тема насилия в отношениях, сами эти воспоминания — они настолько неприятны, они так блокируются сознанием, так вытесняются и внутри нас и в нашем обществе, что действительно люди к ней обращаются только тогда, когда уже совсем накипело. Когда уже невозможно это игнорировать.

У меня есть структура, которую я довольно давно для себя разработал. Я пользуюсь классификацией потенциального клиента. В основании этой структуры лежат две характеристики.

Первая. Страдает или нет человек от собственного небезопасного и насильственного поведения — это эмоциональная часть. И тут же когнитивная: считает ли он это для себя проблемой или не считает.

И второе: какой тип разрушительного, токсичного поведения имеет место. Инструментальный либо эксплозивный.

В первом случае это поведение, связанное с намеренными действиями. Во втором — «так получилось», «хотелось как лучше», «получилось непонятно как». Человек может и страдать, и не страдать, и считать это хорошим, и считать это плохим.

Случайно наступил кому-то на ногу — и плевать на эту ногу, но мог бы быть более аккуратным. Или целенаправленно наступил кому-то на ногу, но вообще-то хотел бы по-другому, просто почему-то других мыслей в голову не пришло.

Сочетание этих признаков дает мне типологию организации личности в нашей теме.
Первая личность, первый тип — это человек, который не знал, что имеет отношение к небезопасному поведению. «Никогда такого не было». И вдруг это с ним случилось. И он сам очень погружен в переживание вины, в недоумение. Это жесткий кризис для него. Это не воспринимается как что-то системное — скорее непонятно, откуда взялось. И человек ищет срочной помощи, срочных инструментов: как это дело предотвратить, не допустить продолжения и так далее. И в общем-то такого человека особо мотивировать не надо. Его можно просто проинформировать о том, где и как можно получить помощь.

Можно сказать, что мотивация состоит из двух этапов. Первый — проблематизация, второй — информирование. Для клиента первого типа проблематизация уже состоялась, можно переходить ко второму этапу, т.е. предварительно «провентилировав» чувства, показать, что решение есть.

И в этом смысле разного рода программы кризисного консультирования очень помогают. Будь то телефон доверия или — вот мы сейчас в Альтернативе такую пятишаговую короткую программу запускаем — направленную на клиентов этого типа.

Клиенты второго типа — это люди, которые считают свое поведение неправильным, но они делают то, что делают намеренно, не видя альтернативы. То есть это насильственное поведение, но они считают его своей тяжелой обязанностью.

Например: «Я мужчина, я должен следить за порядком, воспитывать. Кто как не я применит эти санкции? А что делать? Надо как-то и женщин, и детей держать в струе». Это пункт 2а.
А 2б — это когда: «Я знаю за собой, что я взрываюсь, что у меня есть уязвимые места, но я не справляюсь». Как иногда говорят клиенты-мужчины: «Она же знает, что есть порог, после которого я взрываюсь, но не останавливается. А я бы хотел не взрываться!».

Соответственно, для типа 2а — надо дать альтернативу, он с удовольствием ею воспользуется, если поймет, что его цели достигаются без насилия. А тому, который взрывается (2б), — надо дать посильную саморегуляцию. Его тоже не надо мотивировать, он чувствует, что это плохо, и он с удовольствием будет ею пользоваться.

Есть еще клиенты третьего, четвертого и пятого типа. На практике мы не сталкиваемся с последними двумя (поэтому пока не будем их обсуждать), но имеем дело с людьми, которые демонстрируют небезопасное поведение в близких отношениях, не особенно переживая об этом: «Я просто живу как все, оставьте меня в покое», — может сказать такой человек. И чаще всего речь о том, что он (или она) просто не задумывается о нюансах, следуя привычному шаблону поведения. Это и есть клиент третьего типа. О нем мы можем узнать в связи с активностью страдающих близких, они же могут теоретически предложить ему сходить на консультацию. И он придет, чтобы отстали, но сам не мотивирован на изменения. Соответственно важно начинать с проблематизации, то есть работать с психологическими защитами, разбирать последствия для него и для семьи, о которых такой клиент, возможно, не задумывался, живя действительно «как все», оставаясь в норме культуры своего сообщества. Если удастся преодолеть равнодушие, тогда начнется основная работа.

Мы встречаемся с родительским насилием, когда человек приводит примеры, и оказывается, что в его семье насилие было нормой. А теперь этот же клиент говорит, что ему сложно с ребенком — потому что ребенок очень непослушный, потому что у ребёнка есть какие-то особенности, какие-то потребности, а у самого родителя не хватает ресурсов.

Здесь очень хорошо работает уточняющий вопрос: «А как реагировали ваши родители на ваше, например, неподчинение?» Это сразу вызывает воспоминания. Выясняется, что некоторое поведение в детстве было просто невозможно, потому что за ним следовало наказание. У человека и мыслей не было сделать хотя бы десятую часть того, что сейчас позволяет себе его ребенок. Не слушаться, не подойти, когда требуют, или не отойти, или не молчать.

Здесь мы выясняем, что человек делает то, что мы называем насилием, — но он сам ещё не называет это насилием. Для него это пока норма. И он говорит: «Да вы что, я своему ребенку столько позволяю! Мои родители меня бы уже давно отправили к бабушкам-дедушкам на перевоспитание. Запугали бы, что с дачи — в детский дом. Или гораздо жёстче отреагировали бы, чем я».

Вот здесь мы встречаемся с этой его нормой. Авторитетные фигуры в его детстве относились к такому же его поведению как к тому, что нужно пресечь на корню, — неважно, какими методами.

И тогда становится понятно, почему человеку странно называть свое поведение насилием. Он в детстве встречался с гораздо более жёсткими формами, и при этом никто из родственников, соседей или друзей не говорил, что это ненормально. То есть человек живёт с концептом, что он просто «подавляет ненормальность» ребёнка.

Я тоже хотела сказать, почему важны беседы.

Важно говорить о насилии, потому что нормы меняются. У нас есть индивидуальное отношение к тому, что такое насилие: по отношению к нам самим и по отношению к другим.

Поэтому здесь, с одной стороны, всегда есть апелляция к общим нормам — к родителям, к тому, что «так со мной поступали, так принято». Но есть и индивидуальная история, в которой одно и то же действие можно воспринять по-разному.

Здесь разговор идёт об ответственности. За что ты отвечаешь? За свои действия.
Мотивация уже появилась, интерес появился, вопрос появился. И ещё нужно, чтобы появилось понимание: что нормально, а что — нет. Поставить под сомнение нормальность своих действий — и подключить индивидуальный подход, индивидуальное восприятие.

Тогда может появиться понимание: то, что было нормой для родителей или для тебя в чьем-то другом конкретном опыте, может быть воспринято иначе: как нарушение границ, как насилие. Насколько тебе самому было хорошо и спокойно в тот момент, когда с тобой поступали так, как ты сейчас поступаешь? Думаешь ли ты что все остальные будут чувствовать себя так же? Через это можно развить эмпатию и рефлексию.

Я буду говорить как консультант по зависимости и созависимости.

Вы говорите про деда, который гонялся с топором. Когда приходит женщина, которая сильно страдает и поняла, что дальше жить так — это погружение на дно, я поддерживаю её в том, чтобы она ставила условия.

Это та самая внешняя мотивация, вы о ней тоже говорили: когда человек говорит: «Я готова продолжать с тобой жить, если ты пойдешь выздоравливать». Да, я сейчас про зависимость, но я так же работала и с теми, кто проявляет насилие.

Приходит на консультацию мужчина и говорит: «Меня жена направила. Не знаю, вроде всё нормально».

Начинается период исследования. Человек рассказывает о том, что происходит, но его отрицание настолько сильное, что он всё время преуменьшает: «Ну да, ну было что-то, ну я же извинился, три дня не пил».

И тогда здесь как мотивация работает мое внутреннее состояние. Я всё время слежу, насколько я смелая и твердая, когда говорю человеку о том, что это — проявление зависимости, а вот это — насилие. Если я сама «плыву», вряд ли получится включить его внутреннюю мотивацию — у меня на это просто не хватит сил.

Мне очень важно быть в таком контакте — и с собой, и с человеком, который пришёл. Я много работала над тем, чтобы, с одной стороны, быть в диалоге, но с другой — быть достаточно твердой и убедительной. Консультантом, который отражает насилие и зависимость.
У меня есть несколько успешных случаев, когда люди шли в группы, выздоравливали, их семейная жизнь налаживалась. Уходила зависимость, уходило насилие, им удавалось договариваться. Поэтому внешняя мотивация очень важна — когда человек на дне или уже попал в полицию.

В работе мотивация очень зависит от того, в каком я состоянии как консультант.
Андрей рассказал про то, что есть несколько типов людей. И когда я услышала то, что он говорил, я отрезвела. Потому что понимаю: не со всеми это срабатывает.
Важно понимать: стоит ли дальше работать — или остановиться и посмотреть, что будет.

А бывает, ведь и не получается.

Мы встречаемся с ситуациями, проводим иногда не одну и не две встречи, а человеку легче перейти к обсуждению того, как кто-то другой себя «не правильно» ведет — ребенок или жена. Человек избегает говорить о своём поведении, психика защищается от непривычной практики посмотреть на себя со стороны. В концепциях, объясняющих нарциссизм, это возможная угроза грандиозному Я, у которого мало опыта рефлексии, много страха и ужаса перед небытием и потерей себя. Не редко, это нежелание посмотреть на себя со стороны объясняется таким уровнем пережитого насилия, что любое приближение к этой теме вызывает активизацию отрицания или избегания, собственно обычных психологических защит.

Например, муж говорит: ребенок не хочет учиться, жена не хочет выходить на работу. Или жена рассказывает, почему она нападает на мужа физически: потому что они договаривались, что он не будет пить, а он пришел с запахом алкоголя после работы — где-то с кем-то встречались. Это её реакция на нарушенные договоренности, на какие-то конвенции.

И вот здесь всегда возникает проблема использования насилия для какой-то цели.
Объяснительная модель такая: «Я использую насилие, потому что я же хочу, чтобы ребенок учился, а он позорит семью. Понимаете? Мы тут все такие: тут дедушка, он как прекрасно учился, бабушки, а у нас ребенок — это просто позорище, его скоро из гимназии выпрут, потому что он там вообще не обучением занимается, а чем-то другим совершенно». И это уже как у них традиция — по три-четыре часа выполнять домашнее задание. И отца это страшно возмущает, он не находит себе места, он считает, что это просто катастрофа для всей семьи из трех поколений, где была ценность образования, а этот ребенок портит картину, неправильно себя ведёт.

И тогда как реагировать? Всегда проблема: как реагировать? Какие варианты?

Потому что кажется: если применишь силу, если, так сказать, устыдишь, удары, синяки будут, может быть дело до крови дойдет — вот тогда запомнится, и дальше будет все нормально. Это очень распространённая вера в миф: если сильно стукнуть, то всё изменится, и дальше всё наладится.

На самом деле это просто высвобождение собственных чувств, эмоций, разрядка. Далеко не всем удаётся понять, что насилие на самом деле работает только ограничено, у него высокие риски разрушения отношений и в целом, на больших дистанциях, оно опасно, разрушительно и не работает.

Мы сошлись во мнениях, что человек, применяющий насилие, сам обращается за помощью только тогда, когда рушится его внутренняя норма. Пока насилие остается «обычным делом» — таким, каким оно было в его семье, в его окружении, — запроса не возникает. Мотивация рождается на стыке внешнего давления (жалобы, полиция, уход партнера) и внутреннего напряжения (невозможность больше защищать свой образ «хорошего себя»). Задача специалиста — не обвинить, а создать этот самый «зазор»: через разговор, через бережные вопросы, через возвращение человеку его собственного опыта боли и несправедливости. Иногда достаточно просто проинформировать, где брать помощь. Но финальное звено — сам консультант.